Вопрос о том, что считать искусственным интеллектом с точки зрения права, остаётся открытым в России уже несколько лет. Национальная стратегия развития ИИ до 2030 года, утверждённая указом президента ещё в 2019 году, содержит одну формулировку, а федеральный закон № 243-ФЗ, принятый позже, — другую. При этом сам закон в 2025 году прекратил действие, но его определение продолжает жить в подзаконных актах и методических документах. Ситуация усугубляется тем, что в информационно-справочных системах можно найти как минимум пять различных трактовок термина, и каждая из них имеет свою юридическую силу.

Первое определение появилось в Национальной стратегии развития ИИ до 2030 года. Оно описывает искусственный интеллект как совокупность технологических решений, позволяющих имитировать когнитивные функции человека и получать результаты, сопоставимые с результатами интеллектуальной деятельности. В законе № 243-ФЗ формулировка была несколько расширена: добавлены уточнения, но при этом изъято упоминание «самообучения» и нижняя граница результативности («как минимум»), а верхняя граница обозначена как «или превосходящие их». Третий акт, который цитируется в источнике, содержит формулировку первого с косметическими правками. Таким образом, на сегодняшний день де-факто действуют две основные версии — из стратегии и из утратившего силу закона, которые не связаны между собой иерархически.

Технические специалисты и юристы оказались перед выбором: на что ссылаться при разработке локальных актов, технических заданий или методических документов. Формально Национальная стратегия является подзаконным актом по отношению к федеральному закону № 172-ФЗ «О стратегическом планировании», но в части определения ИИ она никак не соотносится с законом № 243-ФЗ. Если деятельность организации преследует цели, указанные в статье 2 закона № 243-ФЗ, то логично ссылаться на его статью 3. Во всех остальных случаях остаётся Национальная стратегия. Однако оба документа носят временный характер: стратегия рассчитана до 2030 года, а закон № 243-ФЗ и вовсе прекратил действие. Более того, статья 13 закона допускала установление специального регулирования понятийного аппарата через экспериментальные правовые режимы, что ещё больше размывает определённость.

В поисках стабильности разработчики всё чаще обращаются к государственным стандартам. ГОСТ Р 59276-2020 «Системы искусственного интеллекта. Способы обеспечения доверия. Общие положения» и ГОСТ Р 59277-2020 «Системы искусственного интеллекта. Классификация систем искусственного интеллекта» стали основными «донорами смыслов». Оба стандарта вступили в силу в один день, разработаны одними и теми же организациями и последовательно пронумерованы, но содержат существенно разные определения. Первый описывает ИИ через способность имитировать когнитивные функции человека, второй — через комплекс технологических решений, включающий инфраструктуру, программное обеспечение, процессы и сервисы. С философской точки зрения это не противоречие, а описание формы и содержания одной сущности. Кроме того, существует ещё несколько стандартов, ссылающихся на Национальную стратегию или на другие ГОСТы, например, ГОСТ Р 43.0.7-2011, ГОСТ Р 57700.36-2021, ГОСТ Р 59483-2021 и ГОСТ Р 71476-2024. Некоторые действующие документы содержат собственные определения, но на них нет перекрёстных ссылок.

Для российского рынка эта правовая неопределённость имеет вполне практические последствия. Компании, разрабатывающие системы ИИ, вынуждены либо использовать наиболее общие формулировки, либо ориентироваться на отраслевые стандарты. Отсутствие единого легального определения затрудняет сертификацию, лицензирование и оценку соответствия, а также создаёт риски при взаимодействии с государственными заказчиками. В условиях санкционного давления и стремления к технологическому суверенитету, о чём говорится в дополнительных материалах о «цифровой автаркии», внутренняя согласованность нормативной базы становится критически важной. Пока же отрасль вынуждена лавировать между утратившими силу законами, временными стратегиями и техническими стандартами, которые хотя бы не содержат прямых указаний на ограниченный срок действия.

Сравнение с альтернативами показывает, что в других юрисдикциях также нет единого подхода. В Европейском союзе AI Act использует широкое определение, охватывающее различные методы и уровни автономии, а в США регулирование фрагментировано по штатам и отраслям. Однако российская ситуация уникальна тем, что определение ИИ одновременно существует в нескольких актах, которые не выстроены в иерархическую систему. Это порождает не только юридические коллизии, но и сложности для разработчиков, которым приходится обосновывать выбор того или иного определения перед заказчиками и регуляторами. ГОСТы в этом смысле оказываются наиболее нейтральным и стабильным ориентиром, несмотря на то что они тоже могут быть пересмотрены.

В перспективе можно ожидать, что с развитием технологий сильного ИИ существующие формулировки устареют. Национальная стратегия до 2030 года может быть заменена новым документом, а эксперименты с экспериментальными правовыми режимами приведут к появлению альтернативных дефиниций. Открытым остаётся вопрос, будет ли создан единый федеральный закон об ИИ, который устранит текущий разнобой. Пока же участникам рынка рекомендуется внимательно отслеживать изменения в нормативной базе и при необходимости использовать определения из ГОСТов как наиболее устойчивые. В конечном счёте, выбор определения зависит от конкретных целей и контекста, но правовая неопределённость сохранится до тех пор, пока законодатель не унифицирует понятийный аппарат.