Глобальные инвестиции в искусственный интеллект, исчисляемые триллионами долларов, преследуют стратегическую цель, выходящую далеко за рамки совершенствования алгоритмов или обнаружения уязвимостей. Как отмечается в расширенном докладе эксперта Сергея Гордейчика, представленном на Kaspersky Кибер Кэмп в июне 2026 года, за шумом вокруг новых моделей, агентной разработки и кибервозможностей теряется истинный масштаб явления. Ведущие экономики мира стремятся не к тому, чтобы получить ещё один инструмент для перехвата сетевого трафика, а к завоеванию позиции в системе, которая определяет доступ к вычислениям, моделям, данным и, в конечном счёте, к принятию решений. Эта система, описываемая термином "структурная власть", введённым политологом Сьюзен Стрэндж, задаёт правила и ограничения, внутри которых государства и корпорации вынуждены действовать, выбирая из предопределённого набора опций. В отличие от реляционной власти, где один субъект напрямую принуждает другого, структурная власть работает через позицию в системе, эмерджентность и задавание условий по умолчанию — она не требует прямых приказов, а формирует среду, в которой участники, стремясь к своим целям, воспроизводят неравенство.

В рамках ИИ-стека, который связывает воедино безопасность, производство, финансы и знание, эта власть приобретает новые черты. Исследователи Фаррелл и Ньюман описывают это как "вооружённую взаимозависимость", где ключевые узлы-хабы получают два рычага: паноптикум, позволяющий видеть чужие потоки, и чокпоинт, дающий возможность перекрывать доступ. В результате формируется мир-система, напоминающая модель Валлерстайна, с ядром, полупериферией и периферией, связанными неравным обменом, где контроль над вычислительными мощностями, моделями и данными становится основой нового порядка. ИИ-стек, пронизывающий все четыре структуры власти, превращает знание в управляющую плоскость, через которую принимаются решения о безопасности, производстве и финансах. Если государство смотрит на экономику и безопасность через чужие модели, поставщик получает влияние на саму рамку решения — это принципиально меняет баланс сил.

Восемь слоёв этого стека, от энергии и вычислительных мощностей до когнитивной работы и поддержки решений, образуют систему пропускных пунктов. На нижнем уровне находятся энергия и GPU, где экспортный контроль давно стал инструментом давления: ограничения на поставки чипов и оборудования для литографии бьют именно сюда. Выше располагаются облако и инференс, создающие облачную ренту и привязку к поставщику, а затем кибербезопасность, которая становится потенциальным чокпойнтом: возможность сначала закрывать собственные уязвимости, а информацию для остальных дозировать, как показали документы Сноудена. Данные и телеметрия, модели и веса, а также когнитивная работа образуют верхние слои стека, где захватывается не сервер, а рамка принятия решений. Каждый промпт, вводимый пользователем, становится телеметрией, а веса моделей могут содержать узкие бэкдоры или предвзятость, влияющую на ответы на чувствительные вопросы. Вокруг этих шести технических слоёв расположены ещё два: управление и право, которые задают лицензии, экспортные режимы и уровни доступа.

Для российского рынка эта новая конфигурация власти имеет критическое значение. В условиях, когда доступ к передовым GPU, облачным платформам и глобальным моделям ограничен санкционными режимами, кибербезопасность перестаёт быть просто защитой от атак и превращается в стратегический актив, определяющий цифровой суверенитет. Российские компании и государственные структуры сталкиваются с необходимостью не только защищать свои сети, но и строить собственные технологические стеки, способные обеспечить независимость от внешних поставщиков. Реакция отрасли включает активное развитие отечественных вычислительных мощностей, моделей и систем управления данными. Однако, как отмечают эксперты, ключевым вопросом остаётся создание замкнутого цикла, где знание, безопасность и производство будут связаны в единую систему, не зависящую от внешних чокпойнтов. Без этого российские субъекты рискуют оказаться в положении полупериферии, вынужденной действовать в рамках, заданных ядром, и воспроизводить неравный обмен.

Особую остроту этому вызову придаёт то, что кибербезопасность в новой парадигме становится не только инструментом защиты, но и рычагом структурной власти. Возможность контролировать информацию об уязвимостях, приоритизировать патчи и влиять на телеметрию даёт тем, кто владеет этими узлами, преимущество в гонке за принятие решений. Для России, где долгое время кибербезопасность воспринималась как техническая задача, переход к стратегическому пониманию её роли требует пересмотра подходов к инвестициям, кадровой политике и международному сотрудничеству. Важно понимать, что текущая гонка вооружений в ИИ — это не просто технологическое соревнование, а борьба за право задавать условия, в которых все остальные будут видеть мир и принимать решения.

Перспективы развития этой системы ставят перед отраслью ряд открытых вопросов. Сможет ли Россия и другие страны полупериферии создать альтернативные узлы в глобальной сети структурной власти, или же они будут вынуждены действовать в рамках, заданных ядром? Какие механизмы контроля и противовесы могут быть разработаны для предотвращения концентрации власти в руках нескольких игроков? Ответы на эти вопросы будут определять не только будущее кибербезопасности, но и геополитический ландшафт на десятилетия вперёд, где доступ к вычислениям и данным станет таким же стратегическим ресурсом, как нефть или ядерное оружие. И кибербезопасность, долгое время остававшаяся на периферии, теперь оказывается в центре этой борьбы, становясь одновременно и инструментом контроля, и полем для противостояния.